Как-то раз я ночью сторожил офис. Обязанностей было минимум — следить, чтобы никто не ворвался (Я — дрищ знатный, но если бы кто-то сумел ночью взломать эту нереальную железную дверь, его бы и омоновец вряд бы смог остановить, так что я там был скорее для проформы), впускать начальство и ещё чтобы с потолка не текло — иногда там трубы на втором этаже прорывало. И ещё раз в неделю надо окна мыть изнутри. В общем, работа простая и не пыльная. А там были компы со всякими простыми игрушками, типа героев меча и магии третьих — а мне больше и не надо. В этом офисе я проводил ночи с субботы на воскресенье. Всё всегда было спокойно, ключи имелись только у директора, какого-то менеджера и у меня. И как-то раз в субботу я сидел за героями и вдруг что-то зашебуршилось с той стороны двери. Один раз.
Я подошёл, посмотрел в глазок — никого. Решил, что мимо прошли и вернулся к игре, но не успел сесть на стул, как что-то опять заскреблось и послышался совершенно неразборчивый мужской голос и стук в дверь. Я решил, что это пришёл директор, вставил ключи. провернул на один оборот и ещё раз посомтрел в глазок — там никого. Я громко произнёс: «Имя-отчество, это Вы?» В ответ тишина. Я обратно повернул ключ, тут же с той стороны двери послышался голос — на этот раз женский, опять я ни слова не понял — вроде говорит, но какие-то слог за слогом бессмысленные. Тут я громко их всех послал через дверь и пригрозил, что вызову милицию (тут я слукавил — никаких телефонов внутри не было, я только знал, что теоретически где-то должна быть кнопка вызова пожарки, до сих пор не знаю, есть она там или нет). Через где-то секунду после этого женский голос замолк и послышался такой негромкий стук в окно. Я раздвинул жалюзи и охуел. Нет, не просто охуел.
Охуел от страха — ноги подогнулись и я сел на пол. На решетке повис человек (я хочу думать, что человек). Всё в нём было совершенно неестественно. Такое впечатление, блджад, что кто-то видел людей только в кино и сделал себе костюм, чтобы походить на человека и надел его на себя. Я даже приблизительно не могу определить, какого оно было пола. И как только он меня увидел, но заговорил — сначала тем, женским, голосом, потом чередуя по слогу с мужским, потом вообще как будто голос шёл из нескольких источников, с какими-то скрипами и шелестом. Пиздец, у него и мимика была совершенно нечеловеческая — он одновременно двигал всеми лицевыми мышцами во всех возможных направлениях. Руками и ногами при этом сучил по стеклу, а сам поднимался вверх. Может, он зажал прутья между коленей и карабкался — не знаю. В том момент мне казалось, что он взлетал. Видно его было прекрасно и висел он так очень долго, наверное, минуту, а я ничего не мог вообще сделать — просто на полу сидел и, застывши, смотрел на эту тварь.
Где-то через минуту пришло внезапное избавление — вдруг вся какаофония смолкла, а он резко повернулся (клянусь, градусов на 100 повернул башку, аж за плечо) и застыл на несколько секунд, уставившись куда-то, а потом резко спрыгнул и что-то произнося новым, низко вибрирующим голосом, удалился. Куда он делся — я с пола не видел. Мне хватило сил только задвинуть жалюзи и уползти в комнату, из которой не видно ни двери, ни окон. Там я сел и заплакал — как маленький ребёнок, в последний раз я плакал лет за 8 до этого. Потом это состояние прошло и меня стала бить крупная дрожь. Так, на полу, я просидел до 6 утра, пугаясь каждого шороха, пока не пришёл сменщик Артём. Я его, наверное, минуты 2 разглядывал через глазок и просил то отойти, то сказать «что-нибудь».
В конце-концов пустил, он мне с ходу отвесил тяжёлый подзатыльник, а я в ответ только счастливо и истерично засмеялся (опять до слёз в глазах). В общем, домой пришёл — родители не могут понять, что со мной случилось — бледный, круги под глазами, взвесился — на 7 кило похудел за ночь. С тех пор я ночью часто плохо сплю и снятся кошмары. Никому из знакомых — ни слова, ни намёка — засмеют, а здесь решил выложить — всё равно не поверите, я бы сам не поверил, но очень поделиться хотелось. Ну, в общем, это всё, дальше не читаю, сам спать пошёл. А, ну ещё напоследок — почему я сам с ума не тронулся после этого — если рассуждать логически, мне кажется, если бы ему нужен был именно я, я бы не писал сейчас эту историю в этом треде. Я так думаю, я ему случайно подвернулся, а потом он на что-то другое отвлёкся, а обо мне забыл. Ну, хочется так думать.
суббота, 25 декабря 2010 г.
сгоревший интернат
Еду в Смоленск оформлять машину. Солнечный летний день, на заднем сиденье — еда, напитки, теплое одеяло. Возможно, придется переночевать. Перекуры, сон минут на двадцать, бутерброд. снова в путь. стабильно — 160. Ровная прямая дорога. Через несколько часов таможня. оформление. скучные лица. бумаги, ксерокс. оплата издержек. водители огромных фур. сигареты, очереди, ожидание. далеко заполночь — обратно.
Машин мало. встречные водители вежливо переключаются на ближний свет. Вдруг в свете фар на обочине — дед с ведрами. что-то продает. останавливаюсь, выхожу. Ведра пустые. Дед сидит на стульчике, хихикает и смотрит в сторону, на вопросы не отвечает. Бросаю в ведро десять рублей, сажусь в машину, еду дальше. Начинаю засыпать. знаю, что в таких случаях ехать дальше нельзя. через некоторое время — сьезд с шоссе, осторожно сьезжаю. Асфальтовая дорога выводит на странный пустырь. по краям — лес. ухабистая земляная площадка. останавливаюсь в центре, раскладываю задние кресла, расстилаю одеяло. Тихо. Почему-то не хочется выключать свет. Докуриваю сигарету, ложусь, выключаю лампу и фары. некоторое время верчусь, потом засыпаю, сон темный как лес вокруг машины.
Просыпаюсь от того, что машина раскачивается. слышен смех. детский смех, забавный и зловещий одновременно. стекла запотели, ничего не видно. приближаюсь к окну, пытаюсь что-то рассмотреть. в это время по стеклу с другой стороны вдруг бьет детская ладонь, и сползает вниз, оставляя за собой чистую полосу. кричу. не переставая кричать, перебираюсь на переднее сиденье. судорожно ищу ключи. нигде нет. хлопаю себя по карманам. Смех не прекращается. машина раскачивается все сильнее. откуда-то пахнет гарью.
Ключи — в зажигании. мотор ревет. автоматически врубаю фары.
Перед машиной плотной шеренгой стоят дети. их человек двадцать. одеты в старые, еще советского образца, казенные пижамы. на их лицах и одежде черные пятна. Задняя передача. по ухабам, завывая движком. детские фигуры удаляются, одна из них машет рукой. вылетаю на шоссе, газ в пол, лечу как сумасшедший. только сейчас замечаю, что льет дождь. Пост ДПС. Сворачиваю к нему, чуть не врезаюсь в стену, выскакиваю, бросаюсь к удивленному постовому, сбивчиво рассказываю, что произошло. Он смеется, проверяет меня на алкоголь. заводит к себе, предлагает отдохнуть. наливает мне кофе, закуривает. интересуется, где это было. Я рассказываю. Он внимательно слушает, потом мрачнеет, переглядывается с напарником. Потом они рассказывают мне, что в том месте был детский интернат он сгорел в конце восьмидесятых, почти все воспитанники погибли. Несмотря на это, меня уверяют, что мне просто приснился кошмар.
Я соглашаюсь. Здесь, в тепле, в компании вооруженных гаишников все кажется действительно сном. Через некоторое время я благодарю их, собираюсь и выхожу к машине.
На капоте, почти уже смытые дождем, видны отпечатки перепачканных сажей маленьких детских ладошек.
Машин мало. встречные водители вежливо переключаются на ближний свет. Вдруг в свете фар на обочине — дед с ведрами. что-то продает. останавливаюсь, выхожу. Ведра пустые. Дед сидит на стульчике, хихикает и смотрит в сторону, на вопросы не отвечает. Бросаю в ведро десять рублей, сажусь в машину, еду дальше. Начинаю засыпать. знаю, что в таких случаях ехать дальше нельзя. через некоторое время — сьезд с шоссе, осторожно сьезжаю. Асфальтовая дорога выводит на странный пустырь. по краям — лес. ухабистая земляная площадка. останавливаюсь в центре, раскладываю задние кресла, расстилаю одеяло. Тихо. Почему-то не хочется выключать свет. Докуриваю сигарету, ложусь, выключаю лампу и фары. некоторое время верчусь, потом засыпаю, сон темный как лес вокруг машины.
Просыпаюсь от того, что машина раскачивается. слышен смех. детский смех, забавный и зловещий одновременно. стекла запотели, ничего не видно. приближаюсь к окну, пытаюсь что-то рассмотреть. в это время по стеклу с другой стороны вдруг бьет детская ладонь, и сползает вниз, оставляя за собой чистую полосу. кричу. не переставая кричать, перебираюсь на переднее сиденье. судорожно ищу ключи. нигде нет. хлопаю себя по карманам. Смех не прекращается. машина раскачивается все сильнее. откуда-то пахнет гарью.
Ключи — в зажигании. мотор ревет. автоматически врубаю фары.
Перед машиной плотной шеренгой стоят дети. их человек двадцать. одеты в старые, еще советского образца, казенные пижамы. на их лицах и одежде черные пятна. Задняя передача. по ухабам, завывая движком. детские фигуры удаляются, одна из них машет рукой. вылетаю на шоссе, газ в пол, лечу как сумасшедший. только сейчас замечаю, что льет дождь. Пост ДПС. Сворачиваю к нему, чуть не врезаюсь в стену, выскакиваю, бросаюсь к удивленному постовому, сбивчиво рассказываю, что произошло. Он смеется, проверяет меня на алкоголь. заводит к себе, предлагает отдохнуть. наливает мне кофе, закуривает. интересуется, где это было. Я рассказываю. Он внимательно слушает, потом мрачнеет, переглядывается с напарником. Потом они рассказывают мне, что в том месте был детский интернат он сгорел в конце восьмидесятых, почти все воспитанники погибли. Несмотря на это, меня уверяют, что мне просто приснился кошмар.
Я соглашаюсь. Здесь, в тепле, в компании вооруженных гаишников все кажется действительно сном. Через некоторое время я благодарю их, собираюсь и выхожу к машине.
На капоте, почти уже смытые дождем, видны отпечатки перепачканных сажей маленьких детских ладошек.
пятница, 24 декабря 2010 г.
Szomorú Vasárnap
Считается, что Шереш, пианист одного из будапештских ресторанов, сам сочинил музыку и первоначальный текст, в котором говорилось об обречённости мира в целом; затем журналистом Ласло Явором был написан новый текст, носивший более камерный характер и говорящий о намерении отвергнутого влюблённого совершить самоубийство. Песня называлась «Мрачное воскресенье». Утверждается, что в 1936 г. по Венгрии прокатилась волна самоубийств, связанных с этой песней. Считается, что международная популярность песни связана с этой её репутацией и что она начала распространяться по миру именно как «Венгерская песня самоубийц».
Возлюбленная композитора тоже совершила самоубийство, оставив в предсмертной записке лишь два слова «Szomorú Vasárnap», что переводится с венгерского как «Мрачное воскресенье». Да и сам Шереш выбросился из окна, слушая именно это свое творение.
Возлюбленная композитора тоже совершила самоубийство, оставив в предсмертной записке лишь два слова «Szomorú Vasárnap», что переводится с венгерского как «Мрачное воскресенье». Да и сам Шереш выбросился из окна, слушая именно это свое творение.
ещё история про безносую тварь
Дело было глубокой ночью, я тогда пять часов подряд писал быдлокод, ну и решил передохнуть. Вышел на балкон, закурил сигарету, открыл окно и стал дышать свежим воздухом. Свет уже почти ни у кого не горел, только в нескольких окнах были мерцающие отсветы телевизоров. Так я стоял минуты три, а потом до моего слуха донесся стук. То есть, стук был и раньше, но только тогда я понял что он не похож на обычные дворовые звуки, да и к тому же приближается. Я оглядел весь двор, но ничего особенного не заметил, ни одного человека. Тогда я догадался перегнуться через край и посмотреть вниз. По стене дома ползло странное существо с тёмно-красной кожей, прямо как человек паук, только движения очень грубые и резкие. На нём были какие-то лохмотья — я тогда думал, что это одежда, но скорее это было частью его тела, что-то типа лоскутов кожи. Сначала я даже ни испугался, просто уставился на его лысую голову. Внезапно он поднял её и посмотрел на меня светящимися глазами, и вот тут меня пробрал дикий, животный ужас. Я отпрянул от окна, заклопнул его и буквально в следующую долю секунды в нём показалась чудовищная безносая харя. Я сорвался с места и побежал. Краем глаза я видел, как существо бьёт по стеклу руками, как открывает бесформенный беззубый рот на пол-лица и издаёт протяжный вой… Я забежал в туалет и закрыл дверь на замок, забыл даже включить свет. Из-за двери доносилось дребезжание стекла и нечеловеческий голос монстра. Я забился в дальний угол и сидел там, обхватив колени руками, без ума от страха. Блджад, я боялся всего, я представлял как услышу звон разбитого стекла, а за ним шлепающие шаги, как полоску света под дверью перекроет бесформенная тень, как дверная ручка начнёт дёргаться сама собой… Я боялся пошевельнуться, боялся издать малейший звук — как я тогда не сошел с ума, неизвестно. Звуки стихли примерно через полчаса, но я сидел в туалете до самого утра. Каких усилий мне тогда стоило выйти наружу! Я дрожащими руками открывал замок, медленно поворачивал ручку и открывал дверь, готовый тотчас же захлопнуть её обратно. Но за дверью никого не было. Через всё стекло на балконе проходила большая трещина. Я упал на пол и зашелся в приступе истерического хохота.
Это всё было больше года назад. Теперь у меня новая квартира в другом районе города, а в спальне нет окон. Я не могу смотреть в окно после заката — мне постоянно кажется, что там вот-вот возникнет то самое лицо…
Это всё было больше года назад. Теперь у меня новая квартира в другом районе города, а в спальне нет окон. Я не могу смотреть в окно после заката — мне постоянно кажется, что там вот-вот возникнет то самое лицо…
МОРГ
Как-то пришлось мне устроиться ночным дежурным в один из моргов. Работа не пыльная, сутки через трое, клиентура покладистая, без особых претензий.Отчётливо вспоминаю: «Закройся и не выходи, что бы не случилось!» Медленно отступаю в дежурку, захлопываю дверь и щёлкаю задвижкой.
Поначалу, конечно, было страшно и противно. Потом ничего, привык. Однажды заступаю на дежурство. К вечеру появился Митрич. Он в морге этом лет, наверное, двадцать проработал. Приходит и говорит:
Тут меня, естественно, прорвало. Какими только эпитетами я Митрича ни наградил. Обидно мне показалось, что мало образованный сторож меня, человека с высшим образование, пугать задумал.
- Ты сегодня на ночь в дежурке закройся и не выходи, чтобы там ни случилось. Ночь сегодня плохая. Первая ночь полнолуния, всякое может быть.
Митрич молча выслушал и говорит:
К концу рабочего дня об этом инциденте я, наверное, и не вспомнил бы, только насторожила меня одна деталь: Митрич был трезвым и говорил вполне серьёзно. После работы старший прозектор задержался со мной поговорить на философские темы, сидим в дежурке, спорим, а мне деталь эта – Митрич трезвый и спокойный – покоя не даёт.
- Как знаешь, я тебя предупредил, - развернулся и пошёл.
Поздно вечером мой собеседник ушёл. Я запер за ним дверь и остался один. Проверил морозильную установку, посмотрел, всё ли в порядке в прозекторских, потушил свет и вернулся к себе в дежурку. Там так: входная дверь, рядом дежурка и длинный Т-образный коридор, в конце которого расположены двери, ведущие в трупохранилище, прозекторские и другие помещения. Всю ночь в коридоре горит несколько ламп. В дежурке тоже свет гореть должен, но сторожа, если спать ложатся, всегда его выключают. Двери, кроме выходной, нигде не закрываются, просто плотно прикрыты. В дежурке на двери задвижка, но всегда дверь оставляли настежь открытой. Как же было и в ту ночь. На лице тихо: ни ветра, ни шума машин. На небе низкая луна. Читаю Гримельсгаузена, но нет-нет да и прислушиваюсь к тишине. В полночь в сон потянуло. Решил прилечь. И тут слышу, как в коридоре скрипнула дверь. Осторожно, почти не слышно, но скрипнула. Выглянул из дежурки, в коридоре свет тусклый, рассеянный, там, где двери, темно, ничего не видно. Как-то не по себе стало. Однако думаю, пойду, погляжу, почему дверь открылась. Пошёл, а чтобы уверенности себе придать, ступаю твёрдо, шаги отдаются глухим эхом. И тут замечаю, нет, даже скорее чувствую – впереди, в темноте, какое-то едва уловимое движение
По коридору шорох быстрых шагов, обрывающихся у самой двери. Потом снаружи дверь сильно тянут за ручку. Она поддаётся на несколько миллиметров, дальше не пускает задвижка. В щели мелькает неясный тёмный силуэт, и в дежурку просачивается явственный сладковатый запах трупа.
В следующее мгновение я с дикой силой вцепляюсь в дверную ручку. А из коридора что-то безумно жуткое пытается проникнуть ко мне. Царапает дверь, дёргает ручку, шарит по косякам и стенам, и всё это происходит при полном молчании. Не слышно даже тяжёлого дыхания. Только тянет из-за двери запахом формалина и холодом.
Вместе с рассветом в коридоре наступает гробовая тишина. Никто больше не царапает, не рвётся в дверь. Но я ещё долгое время не могу выпустить ручку: так и стою, вцепившись в неё побелевшими от напряжения пальцами.
Настойчивый звонок возвращает меня к действительности и заставляет распахнуть дверь. Коридор обычен и пуст: оттого кажется, что всё происходящее ночью было диким, кошмарным сном. Замок, как всегда, заедает, и я долго не могу его открыть. Наконец, мне это удаётся. На крыльце весело скатился сменщик.
- Ну, ты здоров спать! Битый час звоню! – изумляется он.
Рабочий день в самом разгаре, а я никак не могу заставить себя уйти домой. Нервно курю на крыльце служебного входа и отчаянно пытаюсь понять, что было ночью – реальность или сон. Рядом курит старший прозектор, о чём-то меня спрашивает, я ему что-то отвечаю, а у самого в голове только одна мысль: «Это был сон, этого не может быть!».
Тут на крыльцо выходит практикант:
- Андрей Андреевич, странный случай. Готовлю на вскрытие труп утопленника, ну того, что привезли позавчера, а у него под ногтями полно белой краски.
- Что же тут странного? – лениво спрашивает старший прозектор.
- Краска засохшая, старая, но надломы и срывы ногтей на руках трупа, по моему мнению, посмертные, свежие.
Они уходят, а я подхожу к двери в дежурку. На высоте человеческого роста, на гладкой белой поверхности отчётливо проступают полукруглые царапины и неровные сколы…
Подписаться на:
Сообщения (Atom)



